мирослава викторовна шаховская [в паспорте — бледная]
мира

юля паршута
07.09.1972, 37 лет
затонск
главврач городской клинической больницы
у-оу, жду вас в аське
мирославе шаховской никогда не казалось, что у неё есть выбор. по крайней мере, не такой, каким его принято представлять: с несколькими дорогами, развилками и возможностью остановиться посреди пути, чтобы подумать, куда же, собственно, хочется свернуть. её жизнь всегда больше напоминала расписание электрички — отправление, пересадка, конечная станция. опоздал — пеняй на себя. передумал — уже поздно.
в детстве мира была упрямой. не капризной, не избалованной, а именно упрямой — с той тихой, почти неприятной настойчивостью, которая не требует внимания, но и не отступает. если уж решила, что будет так, значит, будет. рядом всегда была вася, младшая всего на год, и между ними существовала особенная разновидность близости, понятная только сёстрам. они делили комнату, одежду, секреты, детские страхи и взрослые разговоры, подслушанные из-за приоткрытой двери. могли ругаться до хрипоты, не разговаривать несколько часов, а потом обнаруживать себя сидящими на одной кухне, будто ничего и не произошло. у них было общее прошлое, один дом и уверенность, что так будет всегда.
затонск тоже был частью этого детства. сырой, солёный, пахнущий рыбой, мокрой древесиной и дымом из печных труб. город, в котором новости передавались быстрее, чем успевали остыть пирожки на прилавке, а чужие беды редко оставались чужими дольше одного дня. здесь все кого-то знали, кому-то приходились родственниками и почти у каждого имелось собственное мнение о том, как следует жить соседям. мире не нравилось это всеведение. ей хотелось другого мира — большого, шумного, равнодушного, где можно было бы быть кем угодно и никому ничего не объяснять.
поступление в медицинский университет в петербурге стало первым настоящим побегом. в 1991 году она уехала вместе с васей, оставив позади знакомые улицы, привычные лица и северную сырость, которая, казалось, въелась в кожу. петербург встретил их иначе: огромный, холодный, торопливый, с бесконечными лестницами старых домов, ночными разговорами на кухнях, дешёвым кофе и ощущением, что жизнь наконец-то принадлежит им самим. мира училась на лечебном факультете, пропадала в аудиториях и анатомичках, привыкала к больничному запаху, к чужой боли, к необходимости не отворачиваться. медицина не казалась ей красивой. скорее, честной. здесь всё имело причину, даже если эту причину пока не удавалось найти. тело могло обмануть, пациент мог соврать, анализы могли оказаться ошибочными, но у любой катастрофы существовала своя физиология. её нужно было только обнаружить.
никиту она встретила примерно тогда же. он был из другого мира, хотя, возможно, именно поэтому они так быстро друг друга заметили. там, где мира выстраивала планы, он искал вдохновение; там, где она привыкла сначала думать, а потом действовать, он мог принять решение за одну ночь и совершенно искренне считать его правильным. в нём было что-то свободное, немного беспечное и до раздражения живое. никита занимался творчеством, строил собственные планы, искал возможности, знакомился с нужными людьми и не особенно переживал, если очередная идея заканчивалась ничем. мира поначалу смотрела на него с привычной осторожностью, потом — с любопытством, а после обнаружила, что уже не представляет некоторые вечера без его голоса.
к 1993 году они жили вместе. петербургская квартира, студенческий быт, бесконечная нехватка денег, общие планы и та особенная уверенность молодых людей, которым кажется, что впереди у них ещё бесконечно много времени. они говорили о будущем так, будто оно уже принадлежало им. о свадьбе, детях, работе, о том, где хотелось бы жить. мира не всегда умела показывать чувства, но любила основательно, без половинчатости. если впускала человека в свою жизнь, то надолго. никита, кажется, первым понял, что за её собранностью скрывается не холодность, а страх однажды потерять то, что ей дорого. всё изменилось в 1997 году.
новость о смерти отца пришла не вовремя. хотя разве бывают подходящие моменты для таких новостей? его убили во время очередных разборок, из тех, о которых в затонске предпочитали говорить вполголоса. подробности пересказывали по-разному, виноватых называли осторожно, а настоящие причины, как водится, знали все и никто одновременно. почти следом умерла бабушка. женщина, которая всегда казалась мире чем-то неизменным, пережившим не одно поколение чужих бед, семейных скандалов и северных зим. именно от неё в семье тянулась старая, неудобная история, которую никогда не рассказывали целиком.
бабушка обладала даром. не тем, о котором рассказывают в газетах или показывают по телевизору в передачах с драматичной музыкой, а чем-то куда более старым и домашним. в её руках были травы, в словах — странные присказки, в молчании — понимание того, о чём другие предпочитали не спрашивать. она умела видеть то, что скрывалось от остальных, и иногда говорила о вещах, которым ещё только предстояло случиться. в семье это называли по-разному: бабкины причуды, старческое, колдовство. сама мира предпочитала не придавать подобному значения. до тех пор, пока после смерти бабушки не обнаружила, что некоторые вещи не заканчиваются вместе с человеком.
дар перешёл к ней. не как подарок и не как благословение. скорее, как наследство, от которого нельзя отказаться, даже если оно тебе совершенно не нужно. мира не просила его, не готовилась к нему и не собиралась становиться продолжением чужой жизни. но что-то изменилось. ощущения стали острее, сны — тяжелее, а некоторые совпадения перестали выглядеть случайностями. иногда она знала о чужой беде прежде, чем ей успевали сообщить. иногда чувствовала присутствие там, где никого не было. иногда привычные вещи — огонь, вода, старые фотографии, человеческий голос — открывали в ней что-то, чему она не находила медицинского объяснения. и всё это происходило в то время, когда ей нужно было принимать решение.
вася выбрала остаться в петербурге. свою жизнь, свои планы, собственное будущее, которое не должно было рушиться из-за чужих обстоятельств. мира не осуждала её, по крайней мере, старалась не осуждать. но сама поступила иначе. собрала вещи, оставила университетские знакомые улицы позади и вернулась в затонск. никита поехал следом. возможно, из любви, возможно, из убеждения, что они должны пройти через это вместе, а возможно, потому что тогда ещё не представлял, сколько всего придётся оставить в большом городе ради маленького северного.
в том же году они поженились. мира закончила университет и прошла интернатуру по хирургии. в 1998-м устроилась в затонскую больницу. возвращение домой оказалось совсем не таким, каким она его представляла. город будто уменьшился за годы отсутствия, но одновременно стал теснее. те же улицы, те же лица, те же разговоры за спиной. только теперь у неё были собственные обязанности, собственная семья и слишком много причин задерживаться в больничных коридорах до глубокой ночи.
хирургия пришлась ей по душе. здесь не было времени на долгие рассуждения, жалость к себе и красивые слова. пациент либо выживал, либо нет. иногда всё решала точность движения, иногда — несколько секунд, иногда — удача, которую ни один учебник не мог объяснить. мира быстро зарекомендовала себя как грамотный и надёжный специалист. она не любила громких обещаний, не терпела халтуры и могла быть неприятно требовательной, особенно когда речь шла о чужой безответственности. зато ей доверяли. сначала коллеги, потом пациенты, а после и те, кто привык обращаться к врачам только в самых крайних случаях.
в 1999 году родился ярослав. мирославе казалось, что она была готова к материнству, но оказалось, что никакая подготовка не способна объяснить, каково это — впервые держать на руках собственного ребёнка. она смотрела на маленькое лицо сына и чувствовала почти болезненную ответственность. теперь существовал человек, ради которого она могла бы перевернуть весь мир, если бы понадобилось. через два года родилась злата, и семья окончательно обрела тот самый вид, о котором когда-то говорили в петербургской квартире. муж, жена, двое детей, работа, дом, общие праздники, планы на отпуск. всё как будто получилось.
никита постепенно становился человеком, который держал на себе домашний мир. занимался детьми, работал в доме культуры, занимался творческими проектами и помогал там, где мирославе не хватало времени. он умел быть рядом иначе, чем она. легче, мягче, без постоянного ощущения, что каждую проблему необходимо немедленно решить. иногда именно это раздражало. иногда спасало. между ними существовало негласное распределение обязанностей, которое долгое время казалось вполне справедливым: мира обеспечивала устойчивость, никита — жизнь внутри этой устойчивости. но у любой системы есть предел прочности.
работа постепенно переставала быть просто работой. в 2005 году мира получила дополнительное образование в области организации здравоохранения. ей хотелось большего, и дело было не только в амбициях. она видела, как устроена больница, знала её слабые места, понимала, сколько всего можно изменить, если иметь достаточно полномочий. в 2006 году стала заведующей хирургическим отделением. спустя два года получила должность заместителя главного врача. в 2009-м заняла кресло главврача городской клинической больницы.
каждое повышение требовало новых решений, новых уступок и всё большего количества времени. телефон не перестал замолкать даже ночью. выходные превратились в условность, семейные ужины — в редкие совпадения расписаний. мира могла сидеть рядом с никитой, слушать его рассказ о каком-нибудь спектакле и одновременно мысленно составлять график дежурств, вспоминать о поставке препаратов или прокручивать в голове разговор с районным начальством. она не замечала, как всё чаще отвечала коротко, как раздражалась из-за пустяков, как привычка руководить постепенно проникала в дом. никита замечал. конечно, замечал.
сначала были разговоры. потом споры. потом молчание, которое иногда оказывалось гораздо тяжелее любого скандала. он хотел жену, а не главного врача, который возвращается домой между совещанием и экстренным вызовом. она хотела, чтобы он понимал, ради чего всё это делается. каждый был по-своему прав, и именно поэтому никто не мог уступить без ощущения поражения. к 2008 году их брак оказался в глубоком кризисе. они всё ещё любили друг друга, но любовь перестала быть достаточной причиной для совместной жизни. слишком много накопилось невысказанного, слишком часто приходилось выбирать между собственными желаниями и чужими ожиданиями. в 2009-м разговоры о разводе перестали быть способом напугать друг друга. появились документы, заявления, формальности. мира не удерживала никиту. никита не пытался остановить миру. они словно оба решили, что если перестать требовать друг от друга невозможного, то, может быть, удастся сохранить хотя бы то хорошее, что между ними когда-то было.
только хорошее никуда не исчезло. оно продолжало жить в привычках, в случайных прикосновениях, в том, как никита знал её утренние предпочтения, а мира по одному звуку ключа могла определить, в каком он настроении. в детях, которые по-прежнему связывали их крепче любых юридических формальностей. в разговорах, которые начинались с бытовых вопросов, а заканчивались воспоминаниями о петербурге. они могли быть почти чужими, но чужими так и не стали.
к сорока годам, которых ей ещё предстояло дождаться, мира получила всё, к чему так долго шла: должность, авторитет, уважение коллег, возможность влиять на судьбы людей и принимать решения. только вот собственная судьба по-прежнему оставалась чем-то неудобным, не поддающимся управлению. она научилась останавливать кровь, вскрывать ткани, извлекать из человеческого тела то, что мешало ему жить. научилась сохранять спокойствие, когда вокруг паниковали другие. научилась говорить родственникам плохие новости и не показывать, как сильно они её задевают. но так и не научилась справляться с тем, что досталось ей от бабушки.
ведьминская история семьи не начиналась с неё и, вероятно, ею не закончится. в затонске о таких вещах предпочитали не распространяться. старые женщины знали больше, чем говорили. некоторые дома помнили слишком многое. некоторые фамилии произносили с осторожностью, а некоторые истории передавали только тем, кому действительно следовало знать. в этой семейной памяти могло скрываться куда больше, чем обычное наследование дара. возможно, бабушка не просто обладала способностями. возможно, она была частью чего-то, что существовало в этих местах задолго до появления самого затонска.
имя лоухи мира слышала не раз. в детстве оно могло мелькнуть в старых рассказах, в бабушкиных присказках, в тех странных словах, которые взрослые произносили с усмешкой, но никогда не позволяли себе произнести слишком громко. карельская старуха, хозяйка северной тьмы, женщина, чьё имя связывали с колдовством, знанием и властью над тем, что обычному человеку лучше не трогать. мира не знала, где заканчивается сказка и начинается семейная история. не знала и того, почему некоторые бабушкины вещи до сих пор вызывают у неё необъяснимое чувство узнавания. она не называет себя ведьмой. по крайней мере, вслух.
у неё была медицинская степень, должность, ответственность за больницу и двое детей, которым требовалась мать, а не очередная семейная легенда. если что-то и происходило с ней необъяснимое, она предпочитала сначала искать этому рациональное объяснение. иногда получалось. иногда нет. но отмахнуться от собственного тела, которое знало больше головы, становилось всё труднее.
а потом наступил 2010 год. лето в затонске выдалось непривычно шумным. фестиваль «полдень» привёл в город людей, которые никогда прежде не интересовались его существованием. город на несколько недель будто примерил чужую жизнь. мира наблюдала за этим со стороны, занятая больницей, делами и привычной чередой обязанностей. ей было не до фестивальных восторгов. она знала затонск слишком хорошо, чтобы верить, будто несколько столичных художников способны изменить его навсегда. но двадцать восьмого августа город изменился сам.
связь с внешним миром оборвалась. люди, ещё вчера собиравшие вещи и планировавшие возвращение домой, теперь искали места, где можно было переночевать, и пытались дозвониться до родственников хотя бы внутри города. в больницу начали поступать первые пострадавшие, а вместе с ними — вопросы, на которые не существовало ответов. для мирославы шаховской всё это началось не с мистического озарения и не с внезапного пробуждения наследственного дара. началось с работы.
с койко-мест, которых не хватало. с лекарств, запасы которых не были рассчитаны на неопределённое время. с персонала, который боялся за собственные семьи. с пациентов, которым требовалась помощь независимо от того, верит ли кто-нибудь в происходящее. с людей, которые спрашивали, когда их выпустят, а она не могла ответить. с необходимости сохранять порядок там, где сам порядок перестал существовать. а уже тридцать первого августа в затонск вошла колонна машин с эмблемами независимого кризисного агентства. город получил ещё одну власть, больница — ещё один источник распоряжений, а сама мира — ещё несколько причин не спать по ночам. нка обещало помощь, безопасность и снабжение, но мира слишком хорошо знала цену обещаниям, которые дают люди, привыкшие распоряжаться чужими жизнями.
она всё ещё оставалась врачом. женщиной, которая предпочитала стерильный инструмент заговору, протокол — предчувствию, а доказательство — чужим рассказам. но затонск никогда не спрашивал, во что она верит. он просто напоминал о себе: туманом над водой, чужими голосами за стеной, странными совпадениями и наследством, которое слишком долго ждало своего часа.
где-то там, в старых семейных историях, оставалась лоухи. голодное наследство, кажется, не любит, когда ему отказывают. где-то в городе — могила бабушки, помнившая больше, чем надгробная плита могла рассказать. где-то рядом — вася, с которой у миры по-прежнему было слишком много общего и слишком много невысказанного. дома — никита и дети, ради которых она всё ещё пыталась удержать остатки прежней жизни.
дар и связь с лоухи :: мирослава унаследовала ведьминскую силу по женской линии — от бабки, которая передала ей дар незадолго до смерти, не спрашивая согласия. в основе её способностей лежит слово и намерение: мира чувствует чужие беды, улавливает скрытое, иногда знает то, чего знать не может, а главное — всё, что она искренне и эмоционально желает в сердцах, имеет свойство сбываться. особенно сильны желания, произнесённые в гневе, страхе, отчаянии или из большой любви. достаточно вырвавшегося проклятия, чтобы человек заболел, потерял что-то важное или столкнулся с чередой несчастий; достаточно отчаянного желания защитить близкого, чтобы обстоятельства неожиданно сложились в его пользу. сама мира не всегда осознаёт, где заканчивается случайность и начинается её вмешательство. её дар не подчиняется точным приказам и не гарантирует буквального исполнения желаемого: сила словно самостоятельно выбирает способ осуществить сказанное, порой весьма жестокий и извращённый.
кроме того, мира обладает способностью чувствовать присутствие мёртвых. порой она слышит чужие голоса, замечает фигуры краем глаза или ощущает рядом тех, кого давно нет в живых. иногда ей удаётся уловить обрывки воспоминаний умерших или понять, что кто-то из них пытается передать живым нечто важное. однако мира не может по собственной воле призвать любого покойника или заставить его отвечать: связь возникает сама, бывает смутной, обрывочной и не всегда безопасной. за каждое вмешательство приходится платить — сильнейшими мигренями, носовыми кровотечениями, головокружением, слабостью, бессонницей и провалами в памяти. чем сильнее желание и масштаб последствий, тем тяжелее расплата; попытки заглянуть за грань жизни могут оставить её совершенно обессиленной, а иногда и лишить ощущения реальности происходящего.
семейное наследие шаховских связывают с образом лоухи — могущественной хозяйки северной земли из карельского эпоса, ведьмы и владычицы похвёлы, владеющей древними знаниями и властью над силами, которые неподвластны обычному человеку. сама мира предпочитает считать себя человеком науки, однако с каждым годом ей всё труднее отрицать, что некоторые слова действительно имеют вес, некоторые желания лучше никогда не произносить вслух, а смерть не всегда означает окончательное молчание.
Отредактировано Мирослава Шаховская (Вчера 02:08:31)


