исаак андреевич дьяконов

дмитрий "хаски" кузнецов
21.10.1975, 35 / затонск / реставратор-иконописец, торч-барыга
Изя — дефолтный круг, одна крона, простота пятицентовая. Линия жизни рваная, как след от дороги, по-собачьи слизанный чьим-то слюнявым языком.
Он держит рентгеновский снимок на свет. кажется, его внутренняя империя скоро рухнет. Видимо, ходил он по свету все же неосмотрительно. Алия всегда причитала, — Чтож ты в нос и в рот все тянешь, ебаный торч.
А Дьяконов только смеялся тому, что ее слова как взорванный хап — вонь страшная, но выветрится, нужно только открыть окно.
Исаак открыл окно и выветрилась сама Лия.
Ну, похуй? Нет, конечно, но че теперь скулить.
Черный пластик снимка сминается в один большой Миг-29 и летит куда-то к границе зарождающегося внутри теракта. Входит в штопор и падает на мостовую, тут же забиваясь ногами желторотых прохожих. Символично.
Пальцы мразотно чешутся об отросший ежик, как сотни мелких стигмат, что долбят по расшатанным нервам. И Исаак балдеет от этого ощущения. Ведет ладонью туда-сюда, туда-сюда. Чешет и чешет. Щекотно аж где-то в районе кишок. Кажется, залипает, и смеется куда-то в потолок, — Блядь, круто!
— Ты что, опять вмазан?
— Да ну.
Конечно, вмазан.
Витя на пиздеж друга уже давно только смеется. Жидовья морда удавится, если не сбрешет.
Майка помята, штаны, подвязанные на обувной шнурок, висят на нем как на деревянной крестовине огородного чучела. на руке шелушится кожа от свежего партака.
Дьяконов находит на полу старый теннисный мяч и посылает его в стену, с задором ловит его после отскока. Посылает — ловит. Посылает — ловит.
Надоело.
Кидает куда-то в сторону и садится возле окна. Хватает смятую пачку «Честера», решая покурить со скуки. Честер еще не синий, Дьяконов перегоняет. Zippo визгливо лязгает в руке, табак шуршит от затяжки.
Cизый дым щекочет ноздри, жжется трупной гнилью внутри трахеи, вызывая сильный спазм. Режущий приступ кашля полосует когтями горло и выдавливает соленые-соленые слезы. Забористо. Тоже круто.
Локти впиваются в тело деревянного подоконника, создавая в дешевой краске еще одну трещину. Изя ковыряет засуенцы, ковыряет краску, ковыряет доступные ему остатки жизни. Шипит, когда осколок от нее заползает прямо под ноготь. Исступленно смотрит на свои руки. Под ногтями вообще творилось много чего интересного: грязь, бурые следы крови или кетчуп? Не помню, и чья-то ресница. Возможно, его собственная.
— А че вчера было? Я плохо вел себя?
Витя пару раз моргает, пытаясь понять, не прикалывается ли тот над ним.
Все же, нет.
— Тебе совсем башку отбили? Сцепился с какими-то чмырями на Пасечной.
— А почему?
— Да хер тебя разберет, я тебя оттуда еле оттащил.
— Значит, заслужили.
— Или ты просто отбитый.
Дьяконов давит дырявую улыбку. Верно, верно.
— Да и похуй.
— Ммм. — неясное согласие выползает в мир вместе с дымом горклой затяжки. Кашель вновь стучит по легким. Сосед сверху знатно задурел.
Витя, конечно, как всегда прав. Даже когда не посвящен в контекст.
Дьяконов повторяет внутри себя эту фразу, перерезая горло ситуации итоговой чертой.
Жив и жив, пока, значит, не особо и интересно.
Два кротовьих глаза глядят в окно, наблюдают за спешащими людьми. Солнце игриво посылает блики сквозь стекло луж прямо в пыльные стены домов. Мокрый асфальт словно отцовские туфли перед собеседованием. Дьяконов думает, что такие непременно надел бы на свои похороны.
Виктор резво подскакивает звуком впечатываемой в стол чашки. Кривит пасть от последнего глотка кофе, от чего Дьяконов щурит глаза в безалаберной улыбке, — Кислятина, да?
Скребет ногтями грудь, довольно почесываясь. Такой он сегодня трогательный. Надеется, что кожа рассыплется полчищем тараканов по этой богом забытой конуре.
Друг кивает.
— Пошли, сегодня движняк у Тимы.
— Будем баловаться?
— Да, заодно свой стафф двинем по пути. Если за сегодня управимся, в понедельник нового накинут.
— Ништяк. А че по срокам?
— За неделю.
— Да вообще без проблем.
— Только переоденься, чудище.
Дьяконов проводит языком по сухим, обветренным губам. Трещины в них прямо как на потрескавшейся краске подоконника. Он забычковывает фильтр вместе с раскуренным днем прямо в оконную раму и сплевывает в окно то, что полдня вспоминал — сегодня ему нужно было дойти до врача.
Пропускает еще одно ментальное ножевое под свое ребро. Вина, старая подруга, дразнится как сучка во время течки. В целом, может оно ему уже и не сильно надо?
Травмат ныряет за пояс.
— Идем.
Они выталкиваются на улицу, семенят среди густой толпы прохожих, как псы — немного наискось и выпучив глаза.
— Погоди, жрать хочу.
Исаак движется на запах жира от местного прилавка с шаурмой. Летит со всех ног, пытаясь успеть на светофор, заставляя испуганно взлететь голубиную стаю. Его хриплый хохот теряется в шелесте крыльев.
Больше всего он сейчас боится не получить свою порцию углеводов и сделать правильный выбор.
С остервенением надкусывает чуть вывалившуюся вперед курицу, и от удовольствия жмурится.
— Ты когда к врачу? Или ходил уже?
— Как-нибудь дойду. — резиновый нос худого кроссовка ковыряет пейзаж.
— Смотри, а то лаешь уже реально как псина.
— Ага.
Изя это круг.
Его путь цикличный.
Изя это мяч, бьющийся в одну и ту же стену.
Ловит себя в отскоке
Посылает себя же в стену.


