илья всеволодович демин
илюха, дем, илюша

антон шастун
24 октября 1975 года, 34 года
застрял в затонске, а так из питера
экс-футболист фк "зенит"
лс рабочий
в детстве самым страшным было прийти со «смены» и наследить бутсами на натертом паркете в коридоре. из большой комнаты за двустворчатыми дверями всегда доносилось пианино или голос репетитора по французскому – старшая сестра готовилась поступать, ею гордились заранее, как уже защищенной диссертацией. илья проскальзывал в ванную, садился на край чугунной ванны и хозяйственным мылом оттирал с коленей въевшуюся крошку гаревого поля с улицы верности вместе с сукровицей. когда стало ясно, что ни консерватории, ни финэка из младшего не выйдет, отец два дня молчал за ужином, а через неделю положил в прихожей коробку с настоящими западногерманскими «адидасами», которые достал через знакомых во внешторге. раз уж сын решил пинать мяч, он не должен был делать это в советской резине.
всю жизнь илья бегал по левому краю – семьдесят метров вперед, семьдесят назад, от флажка до флажка. в раздевалке воняло потом, «финалгоном» и дешевым дезодорантом, в бане после матчей мужики орали под пиво, обсуждали тачки и баб, и демин смеялся громче всех, потому что в этом аквариуме по-другому не выживают. у него были женщины – красивые, длинноногие, из тех, с кем положено светиться в ресторанах на крестовском. утром они уезжали на такси, оставляя на наволочках сладкий чужой запах, а илья шел в душ и долго стоял под кипятком, чувствуя только глухую, вязкую скуку. сестра все поняла еще в начале нулевых – просто перестала спрашивать на семейных обедах, когда он наконец женится. мать поняла чуть позже. отец, всеволод константинович, аккуратно вырезал из «спорт-экспресса» заметки про золото седьмого года и манчестер в мае восьмого, складывал в папку и предпочитал считать, что у сына просто тяжелый спортивный характер.
в театр прошлой осенью илья пошел из-за сестры – отдал ей долг вежливости за билеты. в финале на сцене почему-то разобрали декорацию с дверью, хотя по смыслу героиня еще должна была вернуться. после поклонов илья спустился в служебную курилку, спрятался с сигаретой в углу у черной лестницы и спросил об этом высокого мужика в свитере с перепачканными в макетном клее пальцами. тот даже не курил – просто вышел подышать. посмотрел спокойно, не узнавая человека с билбордов «газпрома», и ответил, что дверь его, а все остальное пусть спрашивает у режиссера, вон он у своего бмв. к режиссеру илья не пошел. через три дня пришел к служебному входу снова.
у жени оказались крепкие руки, взрослая дочь, в чьей прихожей илья первое время не знал, куда деть свои плечи, и маленький внук, который совсем не боялся большого чужого дядьку. мать ильи, звоня по выходным, теперь всегда в конце разговора чуть заметно меняла голос и просила передать привет «евгению».
в конце августа питерская жара наконец сдохла, сменившись липкой сыростью, и левое колено тут же отреагировало – привычно заныло где-то под чашечкой, будто сустав изнутри стянуло тугой проволокой.
илья сидел на кухне в одних вытянутых трениках и с тупым упрямством добивал вторую за день пачку синего «парламента». пепельница была забита под завязку. прятаться больше было не от кого: вчера команда улетела во францию на ответный матч с «осером», а демина не включили даже в расширенную заявку. официально клуб молчал, берег лицо ветерана до конца сезона, но илья знал, что это финиш. баста. мениски давно вырезаны, хрящи стерты в труху. сколько можно было тянуть на характере и предматчевых уколах в сустав? организм, слезший с блокад и стимуляторов, разваливался на глазах.
илья отпил прямо из низкого стакана – торфяной виски без льда был теплым и противно драл отекшее от дыма горло. по телевизору без звука гоняли повтор какого-то старого тура.
четвертый айфон завибрировал, пополз по мокрому от стакана следу и уперся в пачку сигарет. «евгений».
– да, жень, – голос у ильи вышел хриплым, язык ворочался тяжело. – ты где пропал? у вас там опять прогон до ночи, что ли?
в трубке не было привычного гула мастерской – ни стука степлера по фанере, ни чужих голосов. только глухая, ватная тишина. но илью уже понесло, алкоголь требовал вывалить наружу всю эту липкую жалость к себе, которую он с полудня гонял по пустой квартире.
– а я тут телевизор смотрю, – демин криво усмехнулся, затягиваясь прямо в трубку. – пацаны вон во францию улетели, бегают. охуенно бегают, жень. а я сижу, у меня колено к дождю крутит, как у бабки старой. приезжай, а? ну нахуй тебе эти твои фанерки красить на ночь глядя, бери такси, у меня тут еще полбутылки осталось...
– илюш, – перебил его женя. голос у него был ровный, сухой какой-то. – вера умерла.
илья замер со стаканом у рта. в голове, забитой алкогольным туманом, чужое имя вертелось вхолостую, не цепляясь ни за одно знакомое лицо.
– бля... соболезную, конечно, – медленно, пытаясь сфокусировать взгляд на темном окне, проговорил илья. – а какая нах вера, жень?
в трубке повисла короткая пауза, слышно было только, как женя неровно выдохнул.
– мама моя, илья. ну, та, кто ее заменила. в затонске. соседка позвонила, сказала – ночью в госпиталь увезли, инсульт, а утром все.
хмель из головы никуда не делся – в кино в такие моменты герои мгновенно трезвеют, а в реальности илью все так же мутило от табака, и кухня слегка поплыла, когда он резко подался вперед, упираясь ладонью в край стола. он вспомнил: женя рассказывал про лесозавод, про женщину, которая забрала его к себе, про старый дом в карелии, куда он собирался выбраться на пару дней в сентябре.
– подожди, ты же говорил, она просто на обследование ложилась, – глухо сказал илья, затушив сигарету прямо в недопитом виски на дне стакана. – ты где сейчас?
– дома. сейчас на ладожский поеду, посмотрю, что там с поездами на петрозаводск, а оттуда уже автобусом...
– я с тобой поеду, – отрезал илья.
сработал старый, вбитый еще в детстве и отшлифованный за двадцать лет на бровке рефлекс: когда вокруг пиздец, ты не думаешь, а просто упираешься рогами в землю и бежишь доигрывать эпизод.
– да ты что, у тебя же дела, – по привычке отозвался женя, и от этой его въевшейся в кожу деликатности у ильи свело скулы.
какие, к черту, дела. пустая квартира на крестовском, распухший сустав и черный «рендж ровер» на подземном паркинге, на котором больше не надо ездить к девяти утра на базу.
– хрен тебе. – просто выдохнул илья, поднимаясь со стула и открывая кран с холодной водой. – никаких поездов, жень. до утра из меня вся дурь выйдет, я сейчас воды напьюсь и спать лягу. собирай сумку, в шесть буду у твоего подъезда.
дорога после приладожья действительно оказалась убитой. тяжелый «рендж ровер» мягко глотал ямы, а женя всю дорогу сидел на пассажирском как чужой – то крутил в пальцах ремень безопасности, то смотрел в боковое стекло на мокрые сосны. в затонске на черный питерский внедорожник у покосившегося забора косилась вся улица. на поминках илья почти не говорил – сидел в углу за низким столом, старался не вытягивать гудящую ногу под скамью, а когда соседки начали делить по банкам оставшийся кисель и кутью, молча вышел во двор и сам забрал из багажника обе сумки, чтобы женя лишний раз не таскал тяжелое.
утром двадцать восьмого августа, в субботу, после трех ночей на коротком продавленном диване колено заклинило так, что перед глазами поплыли белые мухи. пока женя возился во дворе с разбухшей дверью сарая и ходил к соседке отдавать ключи, илья сидел на пустой кухне, запивал обжигающим несладким чаем вторую капсулу кетонала и ждал, когда отпустит хотя бы настолько, чтобы спуститься с крыльца не хромая. он не хотел, чтобы женя видел, как его ломает.
таблетка подействовала через три минуты. может, через четыре. чай илья так и не допил – оставил половину в чашке, услышав шаги на крыльце, поднялся и взял со стула ключи от машины. он думал, что торопиться некуда. оказалось, что да. уже действительно некуда.


