надежда петровна елисеева

лиза янковская
05.01, 28 / затонск / артистка в дк "северное сияние"
…и жених сыскался ей. Королевич Елисеев был сыном “кого нужно” – так в их городке говорили все. Мать повелась то ли на красивые глаза, то ли на белый мерс, то ли на потенциал знаменитой фамилии, разве важно? Важно, что через девять месяцев после судьбоносной встречи с Елисеевым на базе отдыха “Окунёво” у нее родилась Надя. И только этой надежде суждено было сбыться – еще через полгода Елисеевы уехали из России, не оставив обратного адреса. В паспортном столе Надю записали на фамилию отца за коробку конфет.
Вот бы все в этой жизни можно было заполучить за коробку “Родных просторов”, которые мать неиронично любила. Сама Надя конфетами брезговала, оттого и рожа у нее всегда была кислая — по маминым словам. “Ну ты чего, Надюш, я ж любя”.
Хвастаться Надей мать тоже любила – так демонстрируют новое пальто или сумку. На новую сумку у матери денег не было, поэтому поводы для гордости нужно было поставлять бесперебойно, отрабатывая хлеб. Так Надя стала заводом по производству всевозможных грамот, дипломов и благодарственных писем. Особых талантов у Нади не было, зато были упрямство и выносливость.
Ни одно занятие, в котором Наде полагалось преуспевать, по-настоящему ей не нравилось. А потом в жизни Нади случилось чудо.
Билеты на Щелкунчика матери выдали на работе. Кто-то из важных замов пойти не смог, и шанс увидеть настоящий балет, пусть и в местном ДК с протекающей крышей, перепал Наде с бабушкой. Ее холодное, безразличное всему сердце впервые ёкнуло и зажглось.
Для будущей примы Надя была старовата — двенадцать лет, но упорства ей было не занимать. Она бросила все кружки и едва успевала делать уроки, растягивая окостеневшее тело до положенной плавности линий. У бывшей отличницы успеваемость снизилась до троек. Надю приняли в Академию.
Мама так и говорила — Академия, с благоговейным придыханием. Кровавые мозоли дочери вызывали у нее почтение. К боли они с бабушкой всегда относились уважительно, подолгу любили обсуждать характер и причину недомоганий, силу магнитных бурь и порч от соседок. Мать считала, что все вокруг ей завидуют и боялась сглаза, цепляя на одежду десятки булавок. Надя натыкалась на них, раздражалась, но молчала. Молчание было ее приданым. “Надька у меня золотая”, хвасталась мать коллегам по бухгалтерии. Втайне Надя ждала, когда же ее сдадут в ломбард — в двадцать пять она все еще жила с мамой и бабушкой, потому что на зарплату балерины в местном музыкальном театре можно было снять комнату с клопами на окраине города или купить еды на неделю. Вместо этого Надя выбирала туфли, серьги, живые цветы, чем вызывала у родственниц ворчливое: “елисеевская порода”. Выпендрежница. Вертихвостка. Часики-то тикают. А муж когда? А дети?..
Но любимым ребенком Нади был танец, кроме него и, возможно, красивых вещей, ее больше ничего не радовало. Пусть она танцевала в музыкальном театре партии мышей и снежинок, пусть ей не суждено было сыграть Сильфиду, Надя жила и сияла на сцене ярче всех.
Там ее и заметил Рома.
Роман Евгеньевич был из тех, кто по маминому мнению ничего не смыслил в настоящем театре. “Сплошные валяния по полу”, возмущалась она после премьеры по дороге домой, пока счастливая Надя прижимала к груди букет лилий. Материнская неприязнь и раньше отлетала от нее как от стенки горох, но теперь Надя и вовсе ее не слышала — перед глазами был только Рома, его голос, его рассуждения о природе танца и современном театре. “Он женат, дура”, шипела в гримерке Лиза, обо всем догадавшись. Наде было все равно.
Вместе с Ромой она уехала в Санкт-Петербург, чтобы танцевать ветер, менструальный цикл и падучую собаку. Он обещал развестись с женой в следующем году, когда сын окончит школу. Когда сын окончит первый курс. Когда сын…
“Думаешь, ты у него первая?”, криво улыбнулась его жена, когда Надя, осмелев от ополовиненной бутылки коньяка, заявилась к ней на порог, чтобы во всем признаться за Рому. “Дай угадаю, любит только тебя, несравненная муза?..”
Затонск удивительно походил на ее родной город. Все в нем — улицы, хлипкий мостик через ручей, побитые временем выцветшие дома набивали оскомину. Для других девушек из их труппы пейзажи вокруг фестиваля казались живописными, но Надя с нетерпением ждала, когда же все это закончится. Она твердо решила уйти — и от Ромы, и из театра. От партии падучей собаки ее тошнило. Вот выступят завтра, и она свалит первым же автобусом. Нет, на попутках свалит, никого не предупредив. Хватит с нее.
Но после выступления Надя свалилась с сильнейшим отравлением — тошнота из ментальной обратилась физической, после поклона Надя едва успела добежать до ближайший кустов, где ее вывернуло. А когда через пару дней температура спала, оказалось, что уходить больше некуда. И не от кого — от ее театра ничего не осталось. Бросили её. Бросили.
За последнюю наличку Надя покупает “Родные просторы” в магазине "Продукты" и глотает конфету за конфетой, не чувствуя вкуса.
Отредактировано Надя Елисеева (Вчера 20:07:52)

