28 августа, суббота
выехать до восьми
ключ отдать соседке
позвонить дочери перед выездом 
в следующий раз – рубанок

дверь в сарай опять разбухла. женя пробует потянуть её на себя, хотя вера ещё по телефону объяснила, что тянуть бесполезно, надо сперва приподнять. поддевает носком кирпич, которым она подпирала дверь, и только тут вспоминает про рубанок. тот лежит в петербурге на тумбе в прихожей, рядом с пакетом, который он собирался вынести по дороге. в сентябре он обещал приехать на два дня. вера сказала, что если взять обратный билет на вечер, получится почти три. потом позвонила соседка и несколько раз повторила одно и то же — увезли в госпиталь ночью, инсульт, утром умерла. женя всё спрашивал, во сколько её увезли. соседка в конце концов сказала, что не смотрела на часы.

на лесозаводе ему опять говорят «женька». так его звали, когда вера ещё сводила счета при лесопилке и оставляла ему ужин под перевёрнутой тарелкой, а он приходил из «северного сияния» с белой краской на рукавах и пытался отмыть её хозяйственным мылом. в ту зиму ему дали расписать окна на заднике. он до вечера выводил на них ледяные листья, каждый с прожилками, каждый чуть другой, а потом спустился в зал и увидел с последнего ряда два белых пятна. утром попросил кисть пошире. через пару лет вера уложила ему в чемодан рубашку и банку варенья, обёрнутую полотенцем, и велела позвонить из ленинграда. чемодан он так ей и не вернул. сейчас, когда соседка говорит «ты хоть поешь, женька», он поворачивается к ней слишком быстро.

в ленинграде была комната в коммуналке, жена, которой он поначалу умел рассказывать всё, и дочь, к чьей кроватке приходилось идти через недостроенную картонную лестницу. женя собирал макет на полу, потому что стол был занят пелёнками. ночью носил дочку по коридору и шептал ей, что завтра надо выкрасить ступени, а послезавтра придумать, как их закрепить. к покраске она обычно уже спала. потом город снова стал петербургом, у жени появились свои ключи от театральной мастерской, и после премьер они набивались на чью-нибудь кухню, пили из разномастных стаканов и до первого трамвая спорили, зачем в третьем акте понадобился снег. иногда он возвращался так поздно, что жена уже вставала. она спрашивала, будет ли он завтракать, и он искренне радовался, что она спросила. садился, ел горячее, рассказывал про снег. за эти годы у них было много хороших утр, и женя долго пользовался каждым из них, чтобы отложить разговор ещё на день.

сказать ей, что он гей, получилось уже после того, как дочь поступила в институт, а сам он съехал. жена выслушала и спросила, давно ли он знает. женя помнит, как долго подбирал ответ, и как она, устав ждать, придвинула к нему чашку, которую он всё это время вертел на блюдце. теперь на днях рождения дочери они сидят за одним столом. он по привычке подаёт ей пальто, она благодарит, оба замечают, как хорошо у них получается быть вежливыми. после развода он почти пять лет жил один. в сорок три он главный художник в небольшом театре, берёт постановки на стороне и привык возвращаться домой пешком, если после прогона в голове ещё ходят актёры. иногда он сворачивает к дочери. ей двадцать три, у неё фамилия мужа, муж и маленький сын, чью запасную пижаму женя найдёт в темноте. ей он как-то сказал «мне плохо», и она подвинулась на диване. больше он в тот вечер ничего не сказал.

с ильёй они познакомились в театре. после премьеры в курилке илья спросил, зачем в конце убрали дверь, если героиня ещё могла вернуться и постучать. женя сказал, что дверь его, а всё остальное пусть спрашивает у режиссёра, вон он у своего бмв. илья к режиссёру не пошёл. через несколько дней пришёл снова. они сошлись совсем недавно, и когда илья сказал «я с тобой поеду», женя успел по привычке ответить «да ты что, у тебя же дела», а илья просто спросил, во сколько выезжать. в затонск они приехали вместе, на машине ильи, и всю дорогу женя неловко пытался занять себя чем-то на пассажирском сиденье, привыкший в таких поездках следить за расписанием поездов, а не за чужой рукой на руле. после похорон, пока на кухне делят по банкам оставшуюся еду, илья сам выходит во двор забрать из багажника обе сумки.

вера завещала ему дом. где лежат бумаги, она то ли не сказала, то ли сказала, пока он мыл посуду и отвечал ей через плечо. из петербурга женя собирался дом продать. теперь открывает ящик за ящиком, находит квитанции за свет, моток резинки, фотографию дочери, на обороте которой вера записала показания счётчика. завещание можно поискать в следующий приезд. утром двадцать восьмого он просит соседку присмотреть за домом, выносит сумку во двор и возвращается проверить, выключил ли чайник. на столе две чашки. одну ещё можно убрать в шкаф, вторую илья не допил.

они собирались выехать пораньше. женя до сих пор помнит, сколько времени потерял на кухне, пока ждал, чтобы илья допил чай. минуты три, может, четыре. теперь он то и дело пересчитывает их, хотя не знает, во сколько замкнулся барьер.